Уход в игры вместо жизни

Кардефельт-Винтер (Kardefelt-Winther, D., 2014, «A conceptual and methodological critique of internet addiction research: Towards a model of compensatory internet use», Computers in Human Behavior, 31, 351–354) формулирует это прямо: источник проблемы — это реакция человека на его негативную жизненную ситуацию, которой интернет-приложение лишь даёт форму («the locus of the problem is a reaction by the individual to his negative life situation, facilitated by an internet application»). Логика лектора — не «игра вредна», а «какое место она занимает и какую функцию выполняет» — ровно эта позиция против аддиктивной рамки: предмет не в приложении, а в жизненной ситуации, на которую человек реагирует.

Отсюда следствие, которого в лекции нет в явном виде, но которое делает её вывод практичным: работа с игрой как с «вредной привычкой» бьёт мимо, потому что устраняет форму реакции, не трогая ситуацию, которая её вызывает, — и человек находит другую форму. Это же объясняет жалобу зрителя «переиграл во всё, а оторваться не могу»: интерес к содержанию давно ушёл, а функция осталась. Механизм не уникален для игр: у Сируа и Пичил (Sirois, F., & Pychyl, T., 2013, «Procrastination and the priority of short-term mood regulation: Consequences for future self», Social and Personality Psychology Compass, 7(2), 115–127) та же починка настроения ценой будущего «я» описана для прокрастинации, а Хейс и соавторы (Hayes, S. C., Wilson, K. G., Gifford, E. V., Follette, V. M., & Strosahl, K., 1996, «Experiential avoidance and behavioral disorders: A functional dimensional approach to diagnosis and treatment», Journal of Consulting and Clinical Psychology, 64(6), 1152–1168) называют это экспериенциальным избеганием — уходом не от дела, а от собственного переживания.

Важная оговорка: это концептуальная и критическая статья с предложением модели, а не эксперимент и не метаанализ; она задаёт рамку интерпретации, а не измеряет эффект. Вторая оговорка: модель не отрицает, что существуют тяжёлые случаи, требующие клинической помощи, — курс диагнозов не ставит, и слово «игровая зависимость» здесь не используется как характеристика зрителя.

У Чиксентмихайи (Csikszentmihalyi, M., 1990, «Flow: The Psychology of Optimal Experience», New York: Harper & Row) то, что делает переживание по-настоящему удовлетворяющим, названо потоком; среди его критических условий — высокий вызов, ясные цели, сфокусированное внимание, непрерывная обратная связь и утрата самосознавания. Из них ясные цели и непрерывная обратная связь — ровно то, что лектор называет в игре («система ясна», «прогресс виден»), и игра инженерно построена так, чтобы их обеспечить, а реальная задача — нет. Поэтому уход в игру — не провал силы воли, а переход туда, где два этих условия уже выполнены.

Отсюда вывод, которого в лекции нет и который переводит её из объяснения в инструмент: если дело не в силе воли, а в отсутствии двух условий, реальную задачу можно достраивать под них — задавать ясную цель шага и делать прогресс видимым. Второе следствие — про зрителя: условие баланса вызова и умения объясняет, почему он «переиграл во всё, а оторваться не может»; вызов ушёл, поток кончился, а поведение осталось — значит, держит его уже не поток, а та самая функция, о которой говорит компенсаторная модель.

Важная оговорка: это книга-обобщение исследовательской программы, а не отдельный эксперимент, поэтому корректно говорить «условия, названные в работе», а не «доказано, что».

Термин ввёл Джонс (доклад 1908 года) для защитного механизма, при котором человек конструирует правдоподобное объяснение поступка или чувства, у которого на деле бессознательный мотив; Анна Фрейд (Freud, A., 1936, «The Ego and the Mechanisms of Defence», London: Hogarth Press) включила рационализацию в систематический перечень защит. Доводы не выдумываются сознательно — поэтому спорить с ними бесполезно: человек не притворяется, он действительно верит, и посторонний, кто скажет иначе, встретит непонимание.

Второй вопрос, которого лектор прямо не задаёт: что защита даёт человеку и почему он с ней не расстаётся. Фрейд (Sigmund Freud) различает две выгоды симптома: первичную — то, ради чего симптом возник, он остаётся самым экономичным решением внутреннего конфликта; и вторичную — преимущества, которые появляются уже после того, как симптом существует: забота, снисхождение, освобождение от требований. Термин описывает функцию, а не корысть: выгода по определению не осознаётся тем, кто её получает, иначе механизм не работал бы.

Третья защита из того же ряда понадобится дальше: проекция — приписывание другому человеку собственных неприемлемых импульсов, желаний или качеств, защита от внутреннего конфликта, при которой вытесненное «выносится наружу» (Freud, A., 1936, «The Ego and the Mechanisms of Defence»).

Ковингтон (Covington, M. V., 1984, «The self-worth theory of achievement motivation: Findings and implications», The Elementary School Journal, 85(1), 5–20) — теория самоценности: провал после усилия доказывает «я неспособен», поэтому выгоднее не прикладывать усилие вовсе — тогда провал объясняется чем угодно, кроме способностей. Угроза направлена не на результат, а на «я», и защищается именно самооценка.

Берглас и Джонс (Berglas, S., & Jones, E. E., 1978, «Drug choice as a self-handicapping strategy in response to noncontingent success», Journal of Personality and Social Psychology, 36(4), 405–417) — самоограничение (self-handicapping): прогулы работают как заранее подготовленное объяснение будущей неудачи — не «не смог», а «не готовился». Так откладывание выгодно человеку со ставкой на самооценку: «я сделал это за ночь» защищает способности в случае провала. Это не лень, а страховка.

Тэнгни и Диринг (Tangney, J. P., & Dearing, R. L., 2002, «Shame and Guilt», New York: Guilford Press) объясняют, почему «трудно даже подумать»: стыд — переживание по поводу того, какой ты есть, и направлен на «я» целиком, в отличие от вины — переживания по поводу того, что ты сделал. Стыду человеку настолько плохо, что он не может думать конструктивно, и обычно уходит в избегание; поэтому мысль о настоящей причине и блокируется.

Кларк и Уэллс (Clark, D. M., & Wells, A., 1995, «A cognitive model of social phobia», глава в: R. G. Heimberg и соавторы (ред.), «Social Phobia: Diagnosis, Assessment, and Treatment», New York: Guilford Press) описывают, какие когниции и стратегии внимания и совладания поддерживают социальную фобию. Первый элемент — охранительное поведение (safety behaviours): студент, который всё же приходит на семинар, но садится на задний ряд, не поднимает глаз и заранее заготовил фразу, формально не избегает, а фактически делает то же самое — и опыт «ничего страшного не случилось» к нему не приходит. Второй — внимание, направленное на себя (self-focused attention): пока человек следит за собой (как выгляжу, дрожит ли голос), он физически не собирает внешнюю информацию, которая могла бы опровергнуть страх, поэтому страх не гаснет даже при удачных исходах.

Телесная сторона — «всего колотит» — это реакция на угрозу: бей или беги, которую впервые описал Кэннон (Cannon, W. B., 1915, «Bodily Changes in Pain, Hunger, Fear and Rage», New York: D. Appleton) как активацию симпатического отдела вегетативной нервной системы; замирание, которого здесь тоже стоит ожидать, в исходную формулу не входило и добавляется более поздними моделями — каскадом защиты Шауэр и Эльберта (Schauer, M., & Elbert, T., 2010, «Dissociation following traumatic stress: Etiology and treatment», Zeitschrift für Psychologie / Journal of Psychology, 218(2), 109–127) из шести последовательных реакций на нарастающую угрозу. А измеряемая составляющая того, чего именно боится студент, — страх отрицательной оценки (FNE): диспозиция-опасение, что другие оценивают тебя негативно, введённая Уотсоном и Френдом (Watson, D., & Friend, R., 1969, «Measurement of social-evaluative anxiety», Journal of Consulting and Clinical Psychology, 33(4), 448–457).

Важная оговорка: это клиническая модель социальной фобии как расстройства; курс не ставит диагнозов, и «социальная тревога» здесь — название механизма в разобранном примере, а не диагноз читателю. Вторая оговорка: это одна из моделей социальной тревоги, а не единственная — рядом стоит модель Рэпи и Хаймберга, и Кларка с Уэллсом стоит читать как одну из двух, а не как последнее слово.

Лазарус и Фолкман (Lazarus, R. S., & Folkman, S., 1984, «Stress, Appraisal, and Coping», New York: Springer Publishing Company) — транзакционная модель: первичная оценка (primary appraisal) оценивает событие на релевантность и на то, несёт ли оно вред, угрозу или вызов, причём «угроза» — это предвосхищаемый вред, оценка направлена в будущее; вторичная оценка (secondary appraisal) — оценка собственных возможностей справиться: «что я могу с этим сделать», какие есть ресурсы, действия, вероятные исходы. Стресс возникает не из самого события, а из соотношения требований ситуации и ресурсов человека.

Уровень, на котором живут такие оценки, задаёт трёхуровневая когнитивная модель Дж. Бек (Beck, J. S., 1995, «Cognitive Therapy: Basics and Beyond», New York: Guilford Press): автоматические мысли (поверхностный, ситуативный уровень) → промежуточные убеждения (форма «если-то», правила и установки) → глубинные убеждения (core beliefs / схемы, обобщённые представления о себе, других, мире). «Отношение к себе, к другому и прогнозы об исходе» — это содержание глубинных и промежуточных убеждений, а не произвольный список.

Пятичастная модель Гринбергера и Падески (Greenberger, D., & Padesky, C. A., 2016, «Mind Over Mood, Second Edition: Change How You Feel by Changing the Way You Think», New York: Guilford Press; 1-е изд. — 1995) добавляет то, чего в лекции нет: ситуация, мысли, настроение/эмоции, телесные реакции и поведение взаимодействуют друг с другом по кругу, а не выстроены в цепочку от мысли. Поэтому вход в круг возможен не только через мысль — можно начать с поведения или телесной реакции, и они потянут за собой оценку.

Авторы инвентаря COPE (Carver, C. S., Scheier, M. F., & Weintraub, J. K., 1989, «Assessing coping strategies: A theoretically based approach», Journal of Personality and Social Psychology, 56, 267–283) строили инструмент так, чтобы в нём были и реакции, ожидаемо функциональные, и ожидаемо дисфункциональные, — то есть «плохих стратегий вообще» в модели нет, есть реакции, которые оказываются дисфункциональными в конкретных условиях. Уход от проблемы разложен минимум на две разные вещи: поведенческое отцепление (behavioral disengagement) — перестал действовать — и умственное отцепление (mental disengagement) — переключился на другое, чтобы не думать. У героя лекции работают обе, и это разные мишени: первую видно по несделанным делам, вторую — только по тому, чем занято внимание, и именно она маскируется под отдых и под игру.

Условие, при котором уход обходится дорого, задаёт транзакционная модель Лазаруса и Фолкмана (Lazarus, R. S., & Folkman, S., 1984, «Stress, Appraisal, and Coping», New York: Springer Publishing Company): стресс возникает из соотношения требований ситуации и ресурсов человека. Когда стрессор поддаётся влиянию, уход обходится дорого — и случай студента ровно такой.

Важная оговорка: работа Карвера, Шейера и Вайнтрауба — по разработке и валидизации инструмента, а не проверка эффективности стратегий; вывод «избегание закрепляется само» держится не на ней, а на двухфакторной теории Маурера (Mowrer, O. H., 1947, «On the dual nature of learning — a re-interpretation of "conditioning" and "problem-solving"», Harvard Educational Review, 17, 102–148; Mowrer, O. H., 1960, «Learning Theory and Behavior», New York: Wiley): страх приобретается по законам классического обусловливания, а поддерживается оперантно — избегание и бегство подкрепляются снижением тревоги, и само избегание становится наградой и учащается.