Психика животных
Завершение таблицы: стадия интеллекта
Лекция продолжает таблицу стадий развития психики животных (тип среды, содержание и форма отражения, форма поведения, механизм сохранения опыта). Первая, элементарная сенсорная стадия — предметная среда, отдельные свойства предметов, ощущение, инстинкт (безусловные рефлексы). Вторая, перцептивная — среда отношений между предметами, целостные образы, навык (условные рефлексы; у Леонтьева единица поведения на этой стадии называется операцией).
В отличие от жёсткого, врождённого инстинкта (облигатное научение), навык — индивидуальный опыт, факультативное научение, зависящее от конкретных условий. Именно поэтому крысы Толмена, обнаружив лабиринт залитым водой, поплыли по нему тем же маршрутом — навык переносится в новые условия.
Третью стадию — интеллект животных (Кёлер, «ручной» интеллект, у Пиаже — сенсомоторный) сам Курт Фабри предлагал не выделять отдельно: качественно она не отличается от навыка, разве что диапазоном переноса. Формальное различие — навык вырабатывается постепенно, интеллектуальный акт совершается внезапно и всегда состоит из двух качественно разных фаз: подготовки и реализации (инсайт).
(1) Способность совершить обходное движение — курица, тычущаяся прямо в проволочную сетку перед приманкой, интеллекта не проявляет; шимпанзе, обходящий П-образную перегородку, проявляет. (2) Функциональное использование орудий — палка в руке обезьяны существует как орудие только на время достижения цели, а затем «возвращается в природу» как обычная ветка.
Опыты Кёлера с Султаном
Вольфганг Кёлер поставил свои опыты на приматологической станции Прусской академии наук на Тенерифе в 1913-1920 годах (вернуться в Германию помешала Первая мировая война) и описал их в книге «The Mentality of Apes» (1917).
Классический пример — шимпанзе по кличке Султан, самый способный из подопытных животных. Сначала Султан складывал ящики один на другой, чтобы дотянуться до подвешенного банана — это уже функциональное использование орудия. Более сложный опыт — с двумя короткими палками: ни одна из них по отдельности не доставала до приманки за решёткой. Султан сначала брал короткую палку, чтобы подтянуть ею вторую, лежавшую снаружи, а уже длинной, составной — доставал плод. Именно в описании этого опыта Кёлер вводит термин insight (озарение) — внезапную реорганизацию всей проблемной ситуации в восприятии животного, а не постепенный перебор проб и ошибок. Ровно это понятие стоит за формальным признаком «интеллектуальный акт совершается внезапно», который лекция называет, но не иллюстрирует.
Форма отражения на этой стадии — не отдельные образы, а целостная организация проблемной ситуации (тот самый инсайт); у животных есть лишь функциональные (ситуативные) понятия, но не понятия, связанные с речью. Главный вывод: между типом среды и содержанием отражения здесь уже нет противоречия — а противоречие является источником развития. Значит, животное достигло предела своего развития, и на этом можно перейти к сравнению психики животных и человека.
Сам Фабри формулирует границу стадии почти теми же словами, что и Петухов: «отличительная особенность интеллекта животных заключается в том, что в дополнение к отражению отдельных вещей возникает отражение их отношений и связей». Отражается уже не предмет сам по себе (как на перцептивной стадии), а связь между предметами в проблемной ситуации — отсюда и обходной путь, и орудие, которые имеют смысл только внутри этой связи.
Три стадии по Фабри — таблица целиком
Курт Эрнестович Фабри в учебнике «Основы зоопсихологии» (1976, до сих пор фактически единственный систематический учебник по зоопсихологии на русском языке) выстраивает три стадии по четырём параметрам: тип среды, содержание/форма отражения, форма поведения, механизм сохранения опыта.
- Элементарная сенсорная психика: предметная среда; отражение отдельных свойств предметов в форме ощущения; поведение — инстинкт (безусловные рефлексы); опыт индивидуально не накапливается.
- Перцептивная психика: среда отношений между предметами; отражение целостных вещей (образ); поведение — навык (условные рефлексы, у Леонтьева единица поведения этой стадии — операция); опыт закрепляется индивидуально, но привязан к конкретной ситуации.
- Стадия интеллекта: та же предметная среда, но отражается уже не вещь, а связь вещей в проблемной ситуации; поведение — интеллектуальный акт (инсайт); опыт переносится в структурно новые ситуации.
Деталь, которую лекция упоминает вскользь («сам Курт Фабри предлагал не выделять её отдельно»): Фабри действительно оговаривает, что крупные систематические группы животных не укладываются целиком в эти рамки — внутри одного отряда всегда находятся виды на смежных уровнях психического развития, а признаки более высокой стадии всегда зарождаются ещё на предыдущей. То есть сама трёхстадийная схема у Фабри — не жёсткая типология, а условное членение непрерывного процесса, отсюда и его осторожность насчёт интеллекта как отдельной, чётко отграниченной ступени.
Три предостережения при сравнении человека и животных
Прежде чем сравнивать, Петухов формулирует три методологические оговорки.
- Изучаемое животное уже существует в контакте с человеком — лабораторная крыса как вид фактически отсутствует в дикой природе.
- Сравнительная психология неизбежно берёт себя за образец, рискуя ошибиться — по аналогии с европоцентризмом («туземец как я, только хуже») или взрослым, смотрящим на ребёнка как на «себя, только хуже» (вместо качественно иного субъекта). Отсюда и антропоцентризм в описании животных — шутка о пчелином улье как «средневековом государстве» (матка-королева, охрана-стража, рабочие пчёлы-крестьяне) высмеивает именно перенос человеческого языка на природу.
- Специфика концепции Леонтьева — он принципиально отказывается говорить о субъективной, эмоциональной стороне поведения животного (в отличие от Гальперина или Анохина); мотив для него — просто «предмет в среде», а не «моё отношение к нему».
Труд как преобразование природы: новая таблица
Труд — преобразование природы (в отличие от приспособления к среде, характерного для животных — формулировка Фабри). Это принимается за аксиому дальнейшего анализа.
Новая таблица из трёх столбцов (особенности труда / филогенетические предпосылки / природные ограничения) и трёх строк. Первая строка: труд совместен и орудиен. У животных есть предпосылки того и другого — групповое поведение («сообщества» вроде пчелиного улья или муравейника, в кавычках) и функциональное использование орудий (ветка дерева как временное орудие у шимпанзе Кёлера). Но! Эти предпосылки у животных не взаимосвязаны.
Наблюдение в сухумском заповеднике: трое рабочих закатывают камень над приманкой; вожак стаи в одиночку пытается сдвинуть камень — безуспешно, хотя подчинённые могли бы помочь. Но он использует свою силу лишь на то, чтобы время от времени отгонять остальных — совместности, в отличие от человека, здесь нет. У человека орудийность и совместность неразрывно связаны: по орудию труда на средневековой улице узнаётся ремесленник и его место в разделении труда.
Действие: притча о загонщиках
Центральное понятие лекции. Коллективная охота: кто-то роет яму, кто-то прячется рядом, а загонщик гонит зверя к яме. Мотив (предмет деятельности) у всех участников общий — зверь как будущая пища. Но что делает конкретно загонщик? Он гонит зверя от себя — его непосредственная цель («гнать зверя») не совпадает с общим мотивом.
Действие — процесс, мотив и цель которого не совпадают. Поскольку совместная разумная деятельность требует, чтобы каждый участник понимал смысл своих действий и действий других (смысл — это осознание отношения мотива к цели), отсюда неизбежно следует: там, где есть действие, необходимо совместное знание — сознание.
Пример загонщика — не иллюстрация Петухова, а собственный пример Леонтьева из «Проблем развития психики»: загонщик участвует в первобытной коллективной охоте, его действие — вспугнуть зверя, а мотив (нужда в пище) не совпадает с этой непосредственной целью и удовлетворяется только через результат действий других участников. У Леонтьева отсюда прямой вывод: деятельность отвечает мотиву, действие — цели, и именно это расхождение мотива и цели впервые требует от участников понимать друг друга — то есть требует сознания.
Деятельность — действие — операция: вся лестница целиком
Полную иерархию Леонтьев выстраивает в книге «Деятельность. Сознание. Личность» (1975) — три неравновесных уровня:
- Деятельность — отвечает мотиву («зачем» — добыть пищу для рода).
- Действие — отвечает цели («что делаю прямо сейчас» — гоню зверя к яме); именно на этом уровне, как показывает притча, мотив и цель могут расходиться.
- Операция — способ выполнения действия, зависящий от конкретных условий; это и есть навык (перцептивная стадия психики животных, о которой шла речь в начале лекции, — у Леонтьева единица поведения на этой стадии так и называется, операцией).
Между уровнями есть движение в обе стороны. Действие, многократно повторённое в одних и тех же условиях, автоматизируется и опускается на уровень операции — то, что вчера требовало сознательной цели, сегодня выполняется как навык, без осознавания. Обратный процесс — операция, натолкнувшаяся на препятствие, вновь разворачивается в осознанное действие. Отдельно Леонтьев вводит понятие внутренней деятельности — психических процессов (мышление, воображение, планирование), возникающих через интериоризацию: превращение внешних, предметных действий во внутренние, психические.
Карта деятельности по Энгестрёму
Финский психолог Юрьё Энгестрём в книге «Learning by Expanding» (1987) развернул трёхуровневую схему Леонтьева в схему «система деятельности» — треугольник с шестью узлами: субъект, объект (то, ради чего всё затевается — в терминах лекции, мотив) и опосредующие орудия наверху; сообщество, правила и разделение труда внизу.
Упражнение: возьмите одно своё текущее действие — то, что вы делаете прямо сейчас, конкретную цель, как загонщик, гонящий зверя, — и выпишите для него все шесть узлов: кто субъект (вы), что объект/мотив (ради чего это всё в конечном счёте, а не формальная цель), какие орудия опосредуют действие, какое сообщество вокруг задействовано, по каким правилам, и как распределён труд между участниками. Практический эффект тот же, что у притчи про загонщика: пока в поле зрения только непосредственная цель, легко потерять из виду мотив; явная схема заставляет каждый раз восстанавливать эту связь заново.
Три уровня смысла: биологический, разумный, личностный
- Биологический смысл (значимость) — есть и у животных: полезно/вредно для организма.
- Разумный (сознательный) смысл — осознание отношения мотива к цели, то, что делает возможной совместную деятельность («что такое хорошо и что такое плохо» — на уровне вроде стихотворения Маяковского).
- Личностный смысл — в традиционном обществе, где личность ещё совпадает с социальным индивидом, совпадает и с разумным смыслом.
Ошибка — принимать «личностный смысл» за «моё собственное мнение, отличное от других» (ещё одна форма антропоцентризма — теперь уже по отношению к себе). Настоящий личностный смысл связан с культурой — с добросовестным соблюдением технологии дела, а не с произволом. Петухов иллюстрирует это анекдотом о зарубежном психологе, назвавшем свою исследовательскую группу «Смысл», но использовавшем само слово лишь как социальный ярлык для группы — а не как научное содержание.
У животных аналог разумного смысла обнаруживается только на стадии интеллекта — есть учёт пространственно-временных условий, но нет учёта социальных.
Каторжный труд: когда действие теряет смысл
Развёрнутая притча-аллегория: правитель, не понимающий разницы между природным и культурным, нарушает технологию ради видимости результата («ударный труд» — хлеб печётся меньше положенного времени и т. п.). Загонщика в такой системе начинают оценивать не по результату (зверь в яме), а по формальному показателю — «зверо-часам», то есть по времени, потраченному на бессмысленную беготню вокруг ямы. Итог — действие теряет смысл, превращаясь в каторжный труд.
Достоевский в «Записках из Мёртвого дома» описывает: настоящей каторгой было бы заставить арестанта выкапывать яму и тут же закапывать её обратно — не тяжесть труда мучительна, а его полная бессмысленность. Философ Мирча Элиаде десятилетия спустя приводит тот же образ применительно к бессмысленно перекладываемому асфальту: «здесь нет действия, нет признака человека».
Крафтинг работы — что делать, если труд превратился в «зверо-часы»
Организационные психологи Эми Врешневски и Джейн Даттон описали в статье «Crafting a Job: Revisioning Employees as Active Crafters of Their Work» (Academy of Management Review, 2001) три способа, которыми сотрудник может перестроить собственную работу так, чтобы вернуть ей личный смысл, не дожидаясь, пока это сделает руководство:
- Task crafting (крафтинг задач) — изменить границы или набор задач: взять на себя тот кусок работы, что ближе к результату, а не к «зверо-часам»; сократить долю той части, что превращает труд в чистую имитацию.
- Relational crafting (крафтинг отношений) — изменить, с кем и как вы взаимодействуете по ходу работы: например, выйти на прямой контакт с тем, для кого предназначен результат труда, а не только с тем, кто считает часы.
- Cognitive crafting (крафтинг восприятия) — изменить не саму работу, а то, как вы её мысленно очерчиваете: увидеть в задаче не «отбывание времени», а её реальный результат и связь с более широким мотивом — в терминах лекции, вернуть действию разумный смысл, восстановив связь мотива и цели, которую формальный показатель разорвал.
Упражнение: возьмите одну регулярную рабочую задачу, которая ощущается как бессмысленное перекладывание асфальта, и распишите её по всем трём пунктам — что можно изменить в границах задачи, в круге контактов вокруг неё и в том, как вы сами её себе называете, — прежде чем решать, что делать дальше.
Материальная культура и знаковая речь
Последняя строка таблицы, в двух частях.
(а) Материальная культура. У человека сохраняется — орудия труда, захоронения, наскальные рисунки как свидетельство. У животных есть лишь аналоги (изготовление орудий), но они не сохраняются — используются один раз и не накапливаются.
(б) Знаковая речь. Знак замещает предмет и позволяет оперировать им мысленно. Классический ответ: у животных есть сигналы (привязанные к аффективному состоянию — аналог невербального общения у человека), но не знаки (спор о «языке» танца пчёл остаётся спором для семиотиков). Более современный ответ — эксперименты по обучению человекообразных обезьян жестовой (знаковой) речи.
Танец пчёл — что там на самом деле закодировано
Карл фон Фриш с 1920-х годов (книга «Aus dem Leben der Bienen», 1927) экспериментально показал, что пчела-разведчица, вернувшись в улей, «круглым танцем» сообщает об источнике корма поблизости, а виляющим танцем («восьмёркой») — при удалении дальше примерно 50 метров: угол виляющего пробега относительно вертикали сот кодирует направление (угол к солнцу), а темп виляния — расстояние. За это открытие фон Фриш получил Нобелевскую премию по физиологии и медицине в 1973 году — совместно с Конрадом Лоренцем и Николасом Тинбергеном, «за открытия, связанные с организацией и запуском индивидуального и группового поведения».
Именно поэтому спор остаётся спором для семиотиков, а не для этологов: сам факт кодирования информации танцем экспериментально доказан и не оспаривается уже сто лет. Вопрос в другом — можно ли считать такое кодирование «языком» в лингвистическом смысле (произвольность знака, продуктивность, смещённость в пространстве и времени) или это жёстко фиксированная сигнальная система без произвольности знака — то есть сигнал, а не знак, в терминологии самой лекции.
Обезьяны действительно комбинируют знаки для новых объектов («вода-фрукт» для арбуза, «большая стрекоза» для вертолёта) — но критик настаивает: абстрактного мышления и подлинного изобретения языка здесь всё равно нет. Личный эпизод Петухова — оппонирование на защите диссертации о языке приматов: на вопрос «вы действительно верите, что из обезьяны можно сделать человека?» диссертантка ответила: «можно, но в этом нет естественной необходимости» — у организма животного масса неисследованных возможностей, но путь их реализации — иной, не человеческий.
Уошо и Ним Чимпски — энтузиаст и критик в реальной истории
На стороне «энтузиаста» — Аллен и Беатрис Гарднер, с 1966 года воспитывавшие детёныша шимпанзе Уошо (Washoe) как человеческого ребёнка и обучавшие её американскому языку жестов (ASL); первые результаты опубликованы в Science в 1969 году. За 22 месяца Уошо освоила около 30 знаков, а за жизнь — порядка 350; она комбинировала известные знаки для новых объектов (например, «вода-птица» для лебедя) — ровно тот тип примера («вода-фрукт» для арбуза), который лекция приводит как аргумент энтузиастов.
На стороне «критика» — Герберт Террас, который в конце 1970-х провёл похожий эксперимент с шимпанзе по имени Ним Чимпски (имя — ироническая отсылка к лингвисту Ноаму Хомскому) и в 1979 году опубликовал результат, прямо противоположный ожидавшемуся: пересмотр видеозаписей показал, что подавляющее большинство «фраз» Нима либо было подсказано инструктором, либо было прямой реакцией на его же реплики, и Террас не нашёл доказательств грамматической компетенции — ни в своих данных, ни в данных Гарднеров. Работу Терраса впоследствии критикуют за отсутствие слепого контроля (риск эффекта «умного Ганса» — животное считывает невольные подсказки экспериментатора, а не решает задачу самостоятельно). Спор между этими двумя лагерями не закрыт и сегодня — собственно, это и отражает реплика диссертантки у Петухова: «можно, но в этом нет естественной необходимости».
_Раздел покрывает лекцию полностью (00:00–1:28:40). Лекция заканчивается переходом к теме 5 — «Социокультурная регуляция деятельности человека» (социальный, а не природный субъект)._